Lushnikov Live TV — 19:00 12 Августа 2013 —
Евгений Понасенков: «Человек стал функцией, а техника уничтожила тишину, без которой музыка невозможна»
Историк Евгений Понасенков в гостях у Алексея Лушникова в программе «Драматургия истории»
Евгений Николаевич Понасенков – историк, режиссер, журналист.
Алексей Лушников - телеведущий, создатель и владелец телеканала "Ваше общественное телевидение!". Студия прямого эфира
телеканала "Ваше общественное телевидение!"
Санкт-Петербург
- А.Л: Здравствуйте, уважаемые телезрители! «Драматургия истории» будоражит наше с вами сознание и сознание традиционного московского гостя - Евгения Понасенкова. Женя, еще раз здравствуйте! - Е.П: Приветствую! - А.Л: Напомню, мы начали цикл с разговора о войне 1812 года и посвятили ей шесть программ. Затем, после обсуждения Кутузова и Барклая де Толли, Наполеона и Александра перешли к роли личности в истории. Далее коснулись темы евразийства и, наконец, обсудили состояние театра и кино. Сегодня у нас будет музыка! Учитывая тональность последних передач, скорее всего мы будем поговорить о коллапсе в музыкальной сфере. Я правильно понимаю, Евгений? Вы готовы к коллапсу? - Е.П: Готов - не готов, он уже произошел. И я тут не при чем. - А.Л: А какую музыку вы слушаете? - Е.П: Хорошую. - А.Л: Это понятно. Наверное, вам нравится русский шансон… - Е.П: Шутка не прошла! - А.Л: Не прошла? - Е.П: Нет. Иногда у вас бывает удачно, остро и оригинально. А здесь нет! Вообще я люблю Шульженко. - А.Л: Шульженко?! - Е.П: Да. С одной стороны, Шульженко, с другой - Пласидо Доминго. То, что вне времени и даже классики. Ведь классика проверяется временем или симфонизмом. А так есть просто талантливые и не талантливые люди, мелодия и антимелодия. К сожалению, я вынужден наслаждаться тем, что создано достаточно давно, потому что за последние 20 лет в России не родилось ничего приличного в оперном и симфоническом жанре. Есть остатки былого величия - кое-что у Гия Канчели и умирающий после инсульта Шнитке. На Западе за четверть века можно назвать всего несколько песен. По сравнению с тем, что Европа выдавала в 1950-е, 1960-е и 1970-е годы – мизер. Одна Мирей Матье чего стоит! А великий испанец Рафаэль? Кстати, Иглесиас-старший был его конкурентом. У каждого – минимум, по 30 хитов. Конечно, следует назвать Верди XX века - Нино Рота. Ну, и все... - А.Л: С чем это связано? - Е.П: Вы знаете, сейчас любят говорить о спирали в истории, мол, ждите новый виток. Не будет никакого витка! Почему? Потому что есть три фактора. Первый - невероятный ритм жизни, при котором человек не успевает сосредоточиться на себе, природе и простых вещах, во что-то углубиться. Второй - техника. Кстати, она же способствует увеличению скоростей во всем. Еще в конце 1940-х годов в сценарии своего же фильма великий Орсон Уэллс написал: «Чем быстрее мы передвигаемся, тем меньше у нас остается времени для жизни». Чистая правда! Например, я с утра в Москве, потом на самолете прилетел к вам в Питер, а вечером уже в другой студии. Это не жизнь, чувствуешь себя функцией, которая переносит некую информацию в пространстве или продает-покупает. Бессмысленно! Человек не замечает пейзажи, деревья, поющих птиц. Техника уничтожает тишину, а без тишины музыка невозможна. Вокруг машины, телефоны, бесконечное телевидение, радио, и далеко не всегда передают Чайковского. А бесконечные строительные и дорожные работы? Что может сочинить музыкант или композитор под звуки дрели в соседней квартире или быдлядских мелодий на природе в окружении шашлыков? Хорошо, если где-нибудь в Европе он нападет на маленькое кафе с настоящей музыкой. В основном, повсюду рваный ритм для гопников - реп называется. Нечто дерганое из учебника «Детские нервные болезни». - А.Л: Как вы жестко... - Е.П: Это я еще мягко, чтобы не подставлять вас и в вашем лице Ленинградское телевидение. - А.Л: Хорошо, но ведь существует авторская песня. - Е.П: Что такое авторская песня? Это самостийные поэты. Как шутит Алла Сергеевна Демидова, когда ей присылают новые стихотворные тексты, если они женские, в них обязательно «она одинока и ее никто…». Демидова после них обязательно курит и пьет. - А.Л: Хорошо, а признанные мэтры - Дольский, Городницкий, Ким? - Е.П: Простите, это какая эпоха? - А.Л: Да, они не молодые. - Е.П: Я бы сказал, сильно не молодые. Даже Михайлов, он же - Ким. Раньше это был особый жанр песни, «с фигой в кармане» по отношению к советской власти: все замечательно, талантливо и на злобу дня – стремление к свободе. А мне ближе то, что понятно всем, всегда, на любом языке и без слов. Ведь даже очень хорошие советские фильмы отдают «местечковостью» и понятны лишь жителям Советского Союза. Поэтому я предпочитаю блистательно сформулированные западные песни. Например, Далиду, Рафаэля, Эдит Пиаф. Я уже не говорю о Равеле и Дебюсси. А виртуознее и рафинированнее «Четырех последних песен» Рихарда Штрауса просто ничего не существует. Как и выше искусства оперной певицы Элизабет Шварцкопф, которая их исполняет. - А.Л: Давайте зайдем с другой стороны. Женя, вы ведь сами немножечко поете. - Е.П: Да, пою. Что вам спеть? - А.Л: Шульженко! - Е.П: Для меня это самое интимное, я не могу при всех. - А.Л: Давайте что-нибудь лирическое. - Е.П: Сначала патриотическое, хорошо? - А.Л: Давайте патриотическое. - Е.П: «Синенький скромный платочек…». - А.Л: Разве это патриотическое? - Е.П: В контексте нашей судьбы, конечно. - А.Л: Я вас понял. - Е.П: Знаете, Шульженко - это… Руки, вы словно две большие птицы, Как вы летали, как оживляли все вокруг! Руки, как вы легко могли обвиться, И все печали снимали вдруг. Когда по клавишам твои скользили пальцы, Каким родным казался каждый звук. Под звуки старого и медленного вальса Мне не забыть твоих горячих рук… Руки, вы словно две большие птицы, Как вы летали, как оживляли все вокруг. Руки, как вы легко могли обвиться И все печали снимали вдруг. - А.Л: Уважаемые телезрители, вы уже поняли всю драматургию истории. У нас в студии - Евгений Понасенков. - Е.П: Это личное! - А.Л: Я понял. - Е.П: Раз у нас такой интимный разговор, я должен признаться, что тема песни немножко связана с Петербургом-Ленинградом. - А.Л: Интимная история? - Е.П: Более чем. Но я вам ее не расскажу - пусть будет журналистское расследование. Что касается Шульженко, у нее все песни потрясающие - и «Возьми гитару…», и «У Зины красивые руки?», и многое другое. Дело не только в вокале, хотя у нее нежное акварельное бельканто. И даже не в том, что она – прекрасная актриса. Главное – жесты и интонации. Шульженко называли «Вертинским в юбке». Еще у нас была потрясающая Кристалинская. Миансарова с фантастическим голосом - от ее «Глаз на песке» можно с ума сойти. Кстати, и о Шульженко, и о Миансаровой я сделал передачи, их можно найти в интернете. Клавдия Ивановна потрясающе выразила тему одиночества, причем красивого. Потому она и пела, как никто. Скажем, Алла Баянова - гениальная артистка и вокалистка тоже пела романс «Руки», но у нее была более счастливая личная жизнь, поэтому все звучало и выглядело иначе. Больное одинокое человеческое сердце, которое умеет любить, но ему некому отдать свою нежность – это и есть настоящая высота в искусстве. - А.Л: Зыкина? - Е.П: Жесткий переход от Шульженко! У Зыкиной нужно начинать с бровей. Знаете, у меня репетировала Элина Авраамовна Быстрицкая. Она живет в том же доме, где жил Магомаев, который потом уехал за город, и Татьяна Ивановна Шмыга, с которой мы дружили два последних года ее жизни. Так вот у Элины Авраамовны все в фотографиях ее любимой певицы Зыкиной. И везде эти бровки! Изобразить не могу, но я придумал для них название - «с мыслью о Родине», или «с мыслью о России». Бровки специально выщипаны. У Шульженко такого не было, хотя она не меньше думала о Родине. Идем дальше – звук. Здесь необходимы две вещи: эстетика звука и поведение артиста на сцене. У Зыкиной фактура голоса была сильнее, чем у Шульженко, но она владела им не так рафинировано, как Клавдия Ивановна. Знаете, Марк Алмонд не так давно записал диск с русскими песнями, где собрал многих великих, в том числе Зыкину и Баянову (на тот момент они были живы), поэтому легко сравнить. Зыкина – это силовая составляющая, а у Баяновой чувствуется дореволюционный аристократизм в интонациях, достоинство в каждой фразе. Совершенно другая эстетика, даже не песни, а каждого слова! Даже если взять знаменитое «Течет река Волга» Зыкиной, мне нужно долго бить себя по кадыку, чтобы так спеть. Мне рассказывала одна приятельница, как она ездила с Зыкиной на гастроли. Обычный УАЗик и бездорожье, то есть духовность. УАЗик подскакивает на всех кочках и соответственно у Зыкиной подскакивает вся ее духовность. При этом она в своих бриллиантах поет что-то о Родине. В смысле, напевает - готовится. - А.Л: Это тоже духовность. - Е.П: Конечно! А вы думаете, что духовность - Чайковский, который написал «Пиковую даму»? Он в Петербурге взял аванс, долго думал и здесь ничего не придумал, уехал во Флоренцию, и там за 40 дней написал оперу, включая оркестровку. Вы знаете, что такое «Пиковая дама»?! Это 4 часа оркестровки! И еще когда у вас тут Гергиев... - А.Л: (Смеется.) - Е.П: Кстати, к вопросу о нерусской духовности: лучший Герман - Пласидо Доминго. У Атлантова был великолепный голос, но пел он однообразно. Очень советую послушать духовность в исполнении Доминго, а затем отдельно поставить Образцову в роли графини. Непревзойденная! Никто в мире так не может. Причем Елена Васильевна поет эту партию чуть ли не с 25 лет. - А.Л: Из мужчин-исполнителей кого можете назвать? - Е.П: Я уже назвал - Рафаэля. Он потрясающе пел! - А.Л: А, извините, Кобзон? - Е.П: Как же без Кобзона! Это навсегда. - А.Л: Алла Борисовна? Валерия? - Е.П: Аллу Борисовну я только что видел за кофием с живым Шемякиным – в отеле. - А.Л: Я к тому, что это современность. Она хороша или плоха? И что будет дальше? - Е.П: Ничего хорошего. - А.Л: Может, все звуки уже сложены и создать новые мелодии невозможно? - Е.П: Здесь сходится все: и генетика, и мелодия, и исполнители, и песни. Никого и ничего! Пошел конвейер - инкубаторская грязь и шваль. Певец должен выстрадать, найти себя и репертуар, реализовать свой внутренний мир, а не выпрыгнуть отштампованным из «Фабрики». - А.Л: Рок? - Е.П: Я думаю, что в музыке сплошной рок – в смысле злая судьба. Рок-н-ролл еще бывает ничего, хотя, в основном, шумно и бессмысленно. Например, Вагнер – тоже шумно, но со смыслом. - А.Л: Есть рок и со смыслом. - Е.П: Да? Спойте! Давайте рок! - А.Л: Мне очень интересно за вами наблюдать, особенно, фрагменты из вашей старой жизни. - Е.П: На что вы намекаете? Я еще очень ничего выгляжу. Из какой такой «старой жизни»? - А.Л: Я вас очень хорошо помню по... - Е.П: Не скажете, что по кабаре в 1930-х? - А.Л: Ну, что вы?! Вообще куда музыка может развиваться? - Е.П: История - эволюция всего. Что-то начинается, растет, развивается, потом идет вниз и умирает. В музыке есть пики от Баха до Оффенбаха, может, до Далиды. И все! - А.Л: А в нашем скромном Отечестве? - Е.П: Я уже назвал Шульженко, а из мужчин взлет - это Магомаев. Человек уникального таланта, природного и стихийно образованного. Если брать эстраду той поры, Ободзинский. Кстати, Кобзон - артист высочайшего профессионализма, но у него нет обаяния, как у Магомаева. Еще был ныне подзабытый Мулерман с нежным тембром. А помните Геннадия Белова: «Травы, травы, травы не успели...»? - А.Л: Конечно. - Е.П: Матрос с «Кометы»… Об этом певце и артисте я не буду рассказывать, а то Милонов придет кричать. - А.Л: Что-то мы его часто вспоминаем. - Е.П: Понимаете, Ленинград славен не только Эрмитажем - к сожалению. Вы должны себя контролировать и сохранять лицо! Все-таки культурная столица. - А.Л: Контролируют в другом месте, Евгений. Вы по истории прекрасно это знаете. - Е.П: Что касается музыки, в 1943 году вернулся Вертинский: поставил чемодан на перрон, поклонился матушке-России, и чемодан тут же украли. Он спокойно сказал: «Узнаю матушку-Россию!». Вертинский – отдельный жанр, поэт, эстет и великий артист. Каждая его песня была настоящим спектаклем. Существо иного порядка. Знаменитое: «Где вы теперь? Кто вам целует пальцы?». Фантастика! Я не могу петь эту песню в эфире, потому что в конце есть неполиткорректная штука. На концертах пою как: Вы, кажется, потом любили португальца, А, может быть, с малайцем Вы ушли. В последний раз я видел Вас так близко. В пролеты улиц Вас умчал авто. Мне снилось, что теперь в притонах Сан-Франциско Лиловый афроамериканец Вам подает манто. - Е.П: Сказать «негр» нельзя! - А.Л: Евгений, вы - очень корректный человек и хорошо знаете законы, не только историю. Поэтому правильно выстраиваете лексическую базу, следите за каждым своим словом. Не придерешься... - Е.П: Я чту Уголовный кодекс. - А.Л: Хорошо. На юго-западе Франции, в городе Сен-Жан-де-Люз есть прекраснейшая набережная, которая называется променад Шаляпина. В свое время он сам там жил, потом его дочка. Кем является Шаляпин для российской культуры? - Е.П: Вы мне лучше сначала скажите, откуда знаете про эту набережную? - А.Л: Бываю там часто. - Е.П: А к кому вы ездите? Ведь Шаляпин был эмигрантом. Хотите предать Родину?! Я не собираюсь общаться даже с потенциальным предателем. Мне стыдно и неприятно! Что касается Шаляпина. Он уехал не только потому, что здесь отвратительный климат, простудился и не мог петь. Его унижали, и он сам был вынужден унижаться. Причем не только в «совке», но и раньше, при царе. Я уже рассказывал про подачу петиции. А, например, у Рахманинова крестьяне выкинули рояль из окна. Духовные православные люди! Шаляпин правильно сделал, что уехал. В «совке» были изданы мемуары, и в них пропустили фразу: «Кто-то из наших уехавших испытывает тоску по березкам. А я не испытываю». Кстати, у Валентина Гафта есть замечательная эпиграмма. Дословно я ее не помню, но смысл такой: подбегаю к березке, обнимаю березку и думаю: «На черта мне этот кубометр дров?». - А.Л: В свое время кто-то из гостей рассказал замечательную историю, как люди по вечерам собирались в салонах и, в том числе, приглашали Шаляпина. Какой-нибудь бригадный генерал обязательно просил его спеть, а в ответ слышал: «Послушайте, господин генерал, я же не прошу вас из пушек стрелять!». - Е.П: Между прочим, это о вас. Я приехал к вам в гости издалека, простуженный, а вы просите спеть Шульженко. Бесстыдство! - А.Л: Я же не прошу вас спеть что-нибудь из Шаляпина. - Е.П: Кстати, это гораздо проще. - А.Л: Проще? - Е.П: С насморком - да. - А.Л: Тогда пойте! - Е.П: Давайте решим, что. Но напоминаю, я – тенор, а Шаляпин - бас. Как-то так: «Скорбит душа, какой-то страх невольный... О, праведник! О, мой отец державный! Воззри с небес на муки грешников». Это вы! - А.Л: Может, вспомним Утесова? Я сам хочу сказать о нем пару слов. Утесов очень любил Шаляпина и относился к нему с большим уважением. Во время парижских гастролей Леонид Осипович сел на поезд и оправился в Сен-Жан-де-Люз - знал, что Шаляпин там живет и надеялся его увидеть. Они действительно встретились, около лавки с прессой. Утесов вернулся в Париж счастливый, но никому ничего не сказал. - Е.П: Чтобы КГБ не узнал. Утесов - великий артист. Достаточно вспомнить «У Черного моря». Вообще личность гениальная: играл на всех инструментах, пел, дирижировал. Повторить то, что он делал, невозможно. Спародировать тоже. И, кстати, не нужно. Лучше просто помнить и любить: Черная стрелка проходит циферблат. Быстро, как белка, колесики спешат. Скачут минуты среди забот и дел. Идут, идут, идут, идут И месяц пролетел. - А.Л: А, скажем, Лещенко? Я имею в виду раннего. - Е.П: Не раннего, а первого. Ранний Лещенко тоже не очень хорош. - А.Л: Евгений, вы случайно не собираете грампластинки? - Е.П: Собираю. И очень люблю виниловые. Во-первых, это другая эстетика. Во-вторых, большие красивые фотографии - еще сепия, черно-белые. У меня есть Вертинский и много западных исполнителей: Сара Монтьель, Лолита Торрес. Помните такую? - А.Л: Да-да - Е.П: «Возраст любви» - великий фильм, где она прекрасно пела. Какое обаяние! А Сара Монтьель - королева «Шантеклера» в прямом смысле слова. - А.Л: Судьбы этих людей - великих музыкантов, артистов, композиторов – напрямую связаны с историей. Кстати, политика на них влияет? - Е.П: Они сами делают историю, а политика... Первого Лещенко – я имею в виду Петра Лещенко - замучили. Вертинский сам мучился, потому что сначала эмигрировал, а потом вернулся и был вынужден петь поганую песню про Сталина, чего сильно стыдился. Выступал в малюсеньких ресторанах черт знает где, потому что петь в больших городах его пускали не часто. Шульженко была «не выездная», ее власть ненавидела за то, что она пела не совсем то – не пролетарские песни. И вот 70-летний юбилей. Клавдии Ивановне предложили на выбор орден или концерт в Колонном зале. Она выбрала концерт (сохранилась запись). Накануне Шульженко приехала на встречу к Фурцевой. Кстати, неплохая баба, но, простите - именно баба. Ждала ее 15 минут, полчаса и уехала, попросила передать, что так себя вести не очень культурно. Умирала Шульженко в нищете. Пугачева хитрила, чтобы ей помочь: оставляла купюры под салфеткой, якобы Клавдия Ивановна их там забыла (с памятью в преклонные годы было плохо). Близкие родственницы и родственники, которых она в свое время задаривала горжетками и прочим из горностаев, копейкой не помогли. Зато сейчас многие шляются на НТВ и рассказывают, какие у них были замечательные отношения. Противно! - А.Л: Скажите, а советская власть помогала талантам проявляться? Или наоборот мешала? Вообще, насколько тоталитарный режим способствует развитию искусства? - Е.П: Слушайте, вы – мазохист, к тому же патологический. Как жилось таланту?! Подумайте, как, если человек не мог ни выбирать репертуар, ни даже свободно двигаться по сцене. Запрещали самые обычные жесты! Хиль однажды пробежался по сцене, так его за это чуть не убили. Только Магомаеву из-за любви к нему Фурцевой чуть-чуть позволяли двигаться. Больше никому! Когда на гастроли приехал замечательный Джордже Марьянович – жизнелюб и живчик, который не мог стоять на одном месте, излучал невероятную радость жизни, наши люди впервые увидели, как человек может жить на сцене. - А.Л: Почему артистам не разрешали двигаться по сцене? - Е.П: А куда двигаться и зачем? Мы уже пришли в коммунизм! К тому же есть линия партии: встал на нее и стой. Пугачева была единственным живым существом, которое более-менее свободно двигалось в своих платьях с «крыльями». Именно поэтому народ ее полюбил. И любит до сих пор, в каком бы состоянии она не была. - А.Л: А почему это позволяли Пугачевой? - Е.П: Потому что она ни у кого не спрашивала. Знаете еврейский анекдот? Подходит к раввину человек и спрашивает: «Слушай, сейчас - суббота, а купюры лежат. Можно я их подниму?». В ответ слышит: «Нет, нельзя, это работа». Человек не унимается: «Я видел, как вы в прошлую субботу тоже увидели купюру на земле и подняли». И раввин ему говорит: «А я не спрашивал!». Так и с Пугачевой. У нее был невероятный заряд страсти - дикой, животной и фантастической. Она же одаренная, чертовка, во всех отношениях: композитор, певица, вокалистка. Владела и эстрадным вокалом, и оперным. Шнитке хотел, чтобы она записала его великую кантату «Фауст» в роли Мефистофеля. Но прошла одна репетиция, и Пугачева отказалась от этой затеи. Кстати, она много взяла у Шульженко, в частности, понимание, что на сцене нужно быть не только исполнителем, но и артистом. - А.Л: Давайте вернемся к року. - Е.П: Может, вы нам споете, если вам так нравится? - А.Л: Я не могу спеть. - Е.П: Это вообще нельзя спеть. Да и не нужно. - А.Л: Послушайте, ведь есть Макаревич, Гребенщиков, Шевчук. - Е.П: Про Шевчука не надо говорить, он неправильно себя ведет по отношению к президенту. - А.Л: Вы окончательно все запутали. - Е.П: Не я! - А.Л: В любом случае, рок – это часть музыкальной культуры, яркое явление. Я же не прошу вас его петь! - Е.П: И не надо. Есть другие темы? - А.Л: Хорошо, джаз. - Е.П: Джаз, пожалуйста! Хотите Гленна Миллера? (Напевает.) Это действительно джаз, а дальше пошли невероятные вариации не на тему и без нее. «Серенада солнечной долины» - шедевр. - А.Л: Все-таки джаз – это нормально? - Е.П: Да, особенно Гленн Миллер. - А.Л: Хорошо. Тогда вопрос по существу: Евгений, почему в России так популярны радиостанции и исполнители русского шансона? Такой шансон вообще существует? - Е.П: Что вы хотите, страна-то уголовная. - А.Л: Поясните свою мысль. - Е.П: А что пояснять? Россия до Петра - сплошная панихида, после - уголовщина. Например, я иду по вашему потрясающему Ленинграду и жду, что из какого-нибудь кафе донесется мелодия романса Рощина из «Разных судеб». Прохожу мимо плавучей пристани напротив Эрмитажа и вместо этого слышу блатную дрянь. Сажать за это надо! - А.Л: В советские времена Розенбаума упрекали в романтизации уголовного жанра. - Е.П: Тогда действительно была своеобразная романтика. А сейчас… Кстати, Розенбаум тоже не по моей части. - А.Л: У вас свои критерии вкуса. - Е.П: Фраза: «На вкус и цвет товарищей нет», - бредовая. Вкус один, он либо есть, либо нет. Скажем, в рамках вкуса вы можете предпочитать Доминго, Корелли, Каррераса – пожалуйста! Или кому-то больше нравится Магомаев, кому-то Рафаэль, а кому-то Азнавур. Ради Бога! Но все в рамках вкуса. -А.Л: Французский шансон и русский шансон как-то соотносятся? - Е.П: Мы просто по наглой использовали французское слово. - А.Л: Подмена? - Е.П: Конечно! - А.Л: Говорят, русский шансон - элемент истории страны, в которой одна часть граждан сидела, а другая их охраняла. Время от времени они менялись местами. Якобы отсюда пошли простые и всем понятные мелодии, романтика двора. Это так? - Е.П: Примитив всегда более широко распространен, чем не примитив. А дворов много. - А.Л: Уважаемые телезрители, я уже не знаю, что и сказать... - Е.П: Давайте поговорим про оперу – Дебюсси, Верди, Вагнере, Пуччини. - А.Л: Осталось всего 3 минуты. Мы все пропели. - Е.П: Я еще не все пропел! - А.Л: Не все? - Е.П: Я еще не спел «Скажите, девушки, подружке вашей…». - А.Л: Давайте какое-нибудь резюме по музыке. - Е.П: Лучше не надо резюме. Музыка и так в плачевном состоянии, а если мы ее завершим... - А.Л: Программу все равно надо завершать. - Е.П: Давайте соврем и скажем, что музыка не умерла. Вместе! Если двое так скажут, это будет уже не вранье, а общественное мнение. - А.Л: Ошибочное? - Е.П: Просто точка зрения общества. - А.Л: Ну, давайте. Только сделаем это поубедительнее. - Е.П: Я врать не умею… - А.Л: Женя, напрягитесь! - Е.П: Музыка не умерла. Она живет и будет жить всегда! - А.Л: Здесь надо что-то музыкальное, для иллюстрации. - Е.П (Напевает по-итальянски песню «Скажите, девушки, подружке вашей…».) - А.Л: Уважаемые телезрители, это была «Драматургия истории» и Евгений Понасенков. Сегодня он проявил себя не только как историк и режиссер, но и как исполнитель. Чему мы все были очень рады. Я понял это по реакции нашей технической группы в режиссерской. Спасибо, Евгений! - Е.П: Давайте еще споем. - А.Л: Сейчас? - Е.П: Нет, потом. - А.Л: Потом обязательно споем. А сейчас, всего доброго! - Е.П: До свидания! Телеканал «ВОТ!», «Драматургия истории», 12 августа 2013, 17.00 polit.pro
|
|
Поделись новостью с друзьями: |
|
Ссылка на видео-версию
769
